В "Литературной гостиной"

«Не думайте, что я кокетничаю, но я не уверен, что считаю себя писателем. Я хотел бы считать себя рассказчиком. Это не одно и то же, Писатель занят серьезными проблемами — он пишет о том, во имя чего живут люди, как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, КАК живут люди».

Этим отрывком одного из интервью Сергея Довлатова началась прошедшая в марте встреча в «Литературной гостиной».

Тема встречи так и называлась: «Страничка у Довлатова». Послушать отрывки из произведений писателя., которые читали собравшиеся, оказалось очень интерсной организационной находкой. Выбранные отрывки увлекали слушателей разнообразностью направлений. И это отражалось на смене настроя слушателей, заставляло вновь переосмысливать часто знакомые уже строки, узнавать новые, ещё не читанные у этого автора.

Попробую передать ту атмосферу, приведя несколько из прозвучавших отрывков:

Юлия (стихотворение Сергея Довлатова, посвящено Асе):

«Я почтальона часто вижу,
Он ходит письма выдавать,
Я почтальона ненавижу,
А почтальон не виноват.

Кому напишут - он приносит,
Кому не пишут - не несёт,
И иногда прощенья просит
У тех, кто долго писем ждёт.

Ксения (Газета «Советская Эстония» за 1976 год, рубрика «Человек и профессия», «Наряд для марсианина», отрывок):

- Один молодой актёр, - рассказывает Сильд, - спросил меня: «Разве фрак и смокинг не одно и то же? Для меня эти вещи столь же разные, как телевизор и магнитофон.»

На летучке материал похвалили.

- Довлатов умеет живо писать о всякой ерунде.

- И заголовок эффектный... («Костюм для марсианина»)

- Слова откуда-то берёт – аксессуары ...

Назавтра вызывает меня редактор Туронок.

- Садитесь.

Сел.

- Разговор будет неприятный.

«Как и все разговоры с тобой, идиот», - подумал я.

- Что за рубрика у вас?

- «Человек и профессия». Нас интересуют люди различных профессий. А также неожиданные аспекты...

- Знаете,Ю какая профессия у этого вашего Сильда?

- Знаю. Портной. Театральный портной. Неожиданный аспект...

- Это сейчас. А раньше?

- Раньше- не знаю...»

Раиса (Эссе «Это непереводимое слово – хамство», отрывок):

«С хамством же все иначе.

Хамство тем и отличается от грубости, наглости и нахальства, что оно непобедимо, что с ним невозможно бороться, что перед ним можно только отступить. И вот я долго думал над всем этим и, в отличие от Набокова, сформулировал, что такое хамство, а именно: хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом — умноженные на безнаказанность. Именно в безнаказанности все дело, в заведомом ощущении ненаказуемости, неподсудности деяний, в том чувстве полнейшей беспомощности, которое охватывает жертву. Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство — это всегда «сверху вниз», это всегда «от сильного — слабому», потому что хамство — это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство — это неравенство».

Валентина (Книга «Голос», отрывок):

Посетителей в ресторане было немного. У окна сидели два раскрасневшихся майора. Фуражки их лежали на столе. Один возбужденно говорил другому:

— Где линия отсчета, Витя? Необходима линия отсчета. А без линии отсчета, сам понимаешь…

Его собеседник возражал:

Факт был? Был… А факт — он и есть факт… Перед фактом, как говорится, того…

В углу разместилась еврейская семья. Красивая полная девочка заворачивала в угол скатерти чайную ложку. Мальчик постарше то и дело смотрел на часы. Мать и отец еле слышно переговаривались.

Мы расположились у стойки. Жбанков помолчал, а затем говорит:

Серж, объясни мне, почему евреев ненавидят? Допустим, они Христа распяли. Это, конечно, зря. Но ведь сколько лет прошло… И потом, смотри. Евреи, евреи… Вагин — русский, Толстиков — русский. А они бы Христа не то что распяли. Они бы его живым съели… Вот бы куда антисемитизм направить. На Толстикова с Вагиным. Я против таких, как они, страшный антисемитизм испытываю. А ты?

Естественно.»

Елена  (Повесть «Заповедник», отрывок):

– За что вы любите Пушкина?

– Давайте, – не выдержал я, – прекратим этот идиотский экзамен. Я окончил среднюю школу. Потом – университет. (Тут я немного преувеличил. Меня выгнали с третьего курса.) Кое-что прочел. В общем, разбираюсь… Да и претендую всего лишь на роль экскурсовода…

К счастью, мой резкий тон остался незамеченным. Как я позднее убедился, элементарная грубость здесь сходила легче, чем воображаемый апломб…

– И все-таки? – Марианна ждала ответа. Причем того ответа, который ей был заранее известен.

– Ладно, – говорю, – попробую… Что ж, слушайте. Пушкин – наш запоздалый Ренессанс. Как для Веймара – Гете. Они приняли на себя то, что Запад усвоил в XV-XVII веках. Пушкин нашел выражение социальных мотивов в характерной для Ренессанса форме трагедии. Он и Гете жили как бы в нескольких эпохах. «Вертер» – дань сентиментализму. «Кавказский пленник» – типично байроническая вещь. Но «Фауст», допустим, это уже елизаветинцы. А «Маленькие трагедии» естественно продолжают один из жанров Ренессанса. Такова же и лирика Пушкина. И если она горька, то не в духе Байрона, а в духе, мне кажется, шекспировских сонетов… Доступно излагаю?

– При чем тут Гете? – спросила Марианна. – И при чем тут Ренессанс?

– Ни при чем! – окончательно взбесился я. – Гете совершенно ни при чем! А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота. Который тоже ни при чем! И я тут, очевидно, ни при чем!..

– Успокойтесь, – прошептала Марианна, – какой вы нервный… Я только спросила: «За что вы любите Пушкина?..»

– Любить публично – скотство! – заорал я. – Есть особый термин в сексопатологии…

Дрожащей рукой она протянула мне стакан воды. Я отодвинул его.

– Вы-то сами любили кого-нибудь? Когда-нибудь?!..

Не стоило этого говорить. Сейчас она зарыдает и крикнет:

«Мне тридцать четыре года, и я – одинокая девушка!..»

– Пушкин – наша гордость! – выговорила она. – Это не только великий поэт, но и великий гражданин…

По-видимому, это и был заведомо готовый ответ на ее дурацкий вопрос.

Только и всего, думаю?

Владимир (Сборник «Блеск и нищета русской литературы», отрывок):

«Мои более разумные друзья часто корят меня за то, что я плохо владею английским. Как правило, они выдвигают два главных довода:

1. Овладев английским языком в совершенстве, ты сможешь читать в подлинниках произведения американских и английских писателей, и тогда перед тобой откроется новый ослепительный мир.

2. Усовершенствовав свой язык, ты сможешь больше общаться с американцами, лучше понять эту замечательную страну и быстрее почувствовать себя полноценным человеком.

Отвечая на эти доводы, я, в порядке оправдания, выдвигаю следующие контрсоображения. При самых упорных занятиях английским языком я в лучшем случае смогу следить за развитием сюжета в книгах американских и английских писателей, а также понимать высказываемые ими мысли и идеи.

Но мысли, идеи и тем более сюжет - это как раз то, что меня интересует в литературе меньше всего. Более всего мне дорога в литературе ее внеаналитическая сторона, ее звуковая гамма, ее аромат, ее градус, ее цветовая и фонетическая структура, в общем, то, что мы обычно называем необъяснимой привлекательностью.»

Елена Герцог,

Мюнхен, март 2026.

Фото из архива „BARUS e.V.“