К 101-й годовщине со Дня рождения

«Доченька, никогда не опускай руки»

Накануне 101-го дня рождения известного писателя, музыканта и сценариста Александра Мерлина — человека, которого называли легендой Ленинграда и Мюнхена, — журналист Регина Абубакирова встретилась с его дочерью Яной Мерлиной. Предлагаем вашему вниманию беседу, в которой она делится личными воспоминаниями, семейными историями и размышлениями о наследии своего отца.

— Яна, а каким ты помнишь Александра Юльевича в своем детстве, как папу?

— Из детства я помню, как все время ездила с ним на концерты. Он очень много выступал в Питере, тогда еще в Ленинграде, и в окрестностях. Обычно это были выезды за город, в санатории или на другие площадки.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Примерно с шести до двенадцати лет. Я в то время знала весь его репертуар. Могла бы выйти на сцену вместо него и все исполнить от первого до последнего слова. Я десятки раз слушала эти программы, сидела за кулисами и все запоминала.

— Он больше играл на фортепиано или рассказывал истории?

— И играл, и рассказывал. Он исполнял свои произведения. В основном это было очень весело, с юмором — примерно восемьдесят процентов репертуара. Были и серьезные вещи, новеллы. Иногда он приглашал в концерт артистов, и они читали несколько серьезных текстов.

— Ты помнишь кого-то из его окружения? Александр Юльевич был знаком со многими известными людьми.

— Помню, к нам домой не раз приходил Александр Белинский. А один раз он пришел вместе с Валентиной Толкуновой. Я даже что-то быстро им готовила на скорую руку, потому что мамы не было — кажется, она была на даче. Потом приходил Игорь Дмитриев, ленинградский актер, и Бен Беницианов. Это те, кого я помню. А звездные люди, конечно, были и раньше, еще до моего рождения.

— Про Толкунову я не слышала от Александра Юльевича.

— Кажется, они хотели что-то для нее сделать — то ли программу с Белинским, то ли какой-то совместный проект. Она мне очень понравилась: очень приятная, милая, спокойная, доброжелательная. Было видно, что это естественная доброта, без игры.

— Помнишь, Александр Юльевич писал книгу про свою жизнь? Ты ведь ее много раз перечитывала?

— Более того, я ее набирала — каждое слово. Конечно, жизнь у него была удивительная: столько невероятных совпадений, будто все это придумано для книги, фильма или сказки. Вот, например, история про богатство. Я уже забыла детали, надо самой перечитать. Но я хорошо помню, что у них был очень тяжелый период безденежья. А в это время под их лампой висел самолетик, а внутри были купюры и другие сокровища, о которых они совсем не догадывались.

У него вообще было удивительное, почти магическое сочетание судьбы и фамилии. Он родился 25 числа 1925 года и ушел из жизни 25 числа 2025-го. Он как будто все время проходил через какие-то невероятные испытания и чудом выходил из них живым. Начиная с блокады, когда его почти неживого вывезли. Он рассказывал, как их везли по Дороге жизни: буквально перед ними машина ушла под лед, а они проехали. Потом были и другие истории — как они падали на самолете во время гастролей.

— Напомни, пожалуйста.

— То ли бензин закончился, то ли что-то еще — уже не помню. Летела маленькая бригада артистов на «кукурузнике». Выхода не было, и пилот сказал, что будет садиться на деревья. Это грозило неминуемой гибелью. И вдруг лес закончился, перед ними оказалась поляна, и они сели прямо на нее. Сразу подбежали военные, накрыли самолет сеткой. Оказалось, это был маленький военный аэродром. Сетка нужна была, чтобы никто не видел, что там происходит. Представь, что было бы, если бы они действительно упали на деревья.

Таких историй у него было невероятно много. Он мог пройти там, где никто не мог пройти. Перед ним как будто все расступалось — как этот лес. Все решалось без усилий, без надрыва. Мне кажется, он всегда умел договариваться с высшими силами.

— А что он рассказывал про свое детство?

— Он помнил себя, кажется, уже с двух- или трехмесячного возраста. Я говорю: «Пап, такого не бывает». А он отвечает: «Очень даже бывает. Я лежу в колясочке, мне несколько месяцев. Мы жили, по-моему, в Мелекессе, в доме с садом. Я лежу в люльке в саду, и ко мне подходит большая лошадь, фыркает мне в лицо». Потом он спросил про этот момент у мамы, и она подтвердила: «Тебе тогда было два месяца». Он помнил это. Он помнил, как звали каждого учителя с первого класса. Помнил всех женщин, у кого жил, снимал квартиру, у кого какая дочь, сестра — всех по имени-отчеству. У него была феноменальная память. И он оставался в ясном сознании до последней секунды жизни.

— И дело, наверное, не в селедке, на которую он так часто ссылался?

— Конечно, нет. Он был просто ходячей рекламой селедки. Просто Бог наградил его такой памятью. Каждое утро читал свои молитвы, обращался к Богу по собственному ритуалу. Он просил — и ему давалось все, о чем он просил. Я не знаю, чего бы он хотел и чего бы у него не было. Но, думаю, он просил не только для себя, а чтобы потом отдавать это людям.

— Ты знакома с его родителями, твоими бабушками и дедушками?

— Деда помню, его отца. Бабушку — нет, она рано умерла, я была совсем маленькая. С отцом у него были хорошие отношения, про маму он всегда хорошо говорил. Он очень рано стал самостоятельным, и, возможно, у него не было такой близкой связи с родителями. Просто у него было слишком много других связей, и семейное как будто растворялось во всем остальном. Он делился со всеми, не только с близкими.

— Это, наверное, иногда было непросто для семьи?

— Да, особенно для мамы. У него была привычка: если он ехал на гастроли, знакомился с людьми в гостиницах и на концертах, и почти всех приглашал к нам домой. И самое ужасное — иногда кто-то действительно приезжал. Мама, конечно, это очень тяжело переносила. Но тогда, в советские времена, это было принято. Иногда они приезжали с ночевкой, на неделю или месяц. Он просто любил приглашать людей в гости. Его это совершенно не напрягало, а нас стесняло.

— Это была та же квартира, где он жил с родителями?

— Нет. Они купили кооперативную квартиру. Вернее, как купили — заняли денег у всех, потому что денег не было. Но все-таки трехкомнатная кооперативная квартира в начале шестидесятых годов — это было невероятно. Когда они туда переехали, там была только кровать. Я ездила по квартире на трехколесном велосипеде и говорила: «У нас много комнатов». Мы переехали из коммуналки, где жили в одной комнате с пожилой родственницей. Там даже спали под роялем: под ним лежал матрас. И из таких условий — в трехкомнатную квартиру. Можешь себе представить?

— Да, конечно. А ты помнишь историю с роялем и Утесовым?

— Смутно помню: когда-то маленький папа слышал из другой комнаты, как приходил человек, который хотел купить рояль. А много лет спустя он вдруг увидел этот же рояль у Леонида Утесова. У него вообще все истории как будто закольцованы. Как будто ничего в жизни не происходило просто так — все имело завершение.

— Были ли какие-то творческие люди, о которых он часто рассказывал?

— Он очень уважал своего дядю Михаила Куни. Это был удивительный человек, почти маг, как Мессинг. Он выступал с психологическими опытами, был совершенно уникален и очень известен. Оказывается, он еще и художником был — писал потрясающие картины. Я нашла книгу о нем, которую написал его сын. Отец очень много с ним общался, даже больше, чем со своим отцом. Потому что дядя тоже был творческим человеком. Я его совсем не помню — только по рассказам папы. Но отец относился к нему с огромным уважением. Даже на гастроли они ездили вместе. Думаю, у них по роду было что-то особенное: дядя был действительно выдающимся человеком.

Помню одну историю: на гастролях какая-то молодая девушка пришла за кулисы и стала говорить, что все это фокус, что у них все подстроено и так не бывает. Тогда он сказал: «Хорошо, приходите завтра в гостиницу. Наденьте все бусы, какие у вас есть: свои, мамины, у подруг — все, какие найдете». Она пришла, зашла в номер, а дядя Миша посмотрел на нее и сказал: «На вас, кажется, восемьсот шестьдесят бусинок. Считайте».

— И что, считала?

— Да, считала, сидела там час. И насчитала ровно столько, сколько он сказал. Он был человеком, который абсолютно считывал информацию. У него были какие-то опыты, какие-то вертящиеся доски с цифрами. Это был совершенно другой уровень сознания.

— А как Александр Юльевич относился к жизненным трудностям?

— Мне кажется, если человек не раз смотрел смерти в лицо, он иначе относится к жизни. То, что для нас кажется концом света, для него было далеко не так трагично. Он понимал, что такое настоящий кошмар. Поэтому к жизни относился спокойно, без лишнего надрыва. Он преодолевал трудности — и свои, и близких — без сильного стресса.

— Помнишь, какие песни дома звучали?

— Разные. Советский период вообще изобиловал прекрасными песнями. Я помню несколько, которые часто слышала по утрам из радиоприемника. На Новый год собирались компании, на 7 ноября, на 9 мая. На 1 мая, по-моему, нет. На 9 мая они ездили на кладбище. А каких-то конкретных песен, пожалуй, не было. Дома всегда было много музыки: приходили артисты, репетировали, звучали музыкальные номера. Потом у него был период работы с Белинским. Они ставили «Баядеру» в театре музыкальной комедии, отец писал либретто. Песни из «Баядеры» звучали прямо в театре музыкальной комедии Ленинграда. Белинский одно время был там режиссером и художественным руководителем. Мой сын Володя маленький пел: «Бедный Раджами, он влюблен в эту Одетту Доримонд». Ему было лет пять. Нам это очень нравилось, и мы все время говорили: «Володька, давай пой». И папа ему играл, а он пел эту арию. Короче, музыки дома было очень много.

— А тебе передались его способности к музыке?

— Вообще ничего. От родителей мне передались литературные способности. Я могу неплохо писать, могу что угодно написать. А вот с музыкой у меня совсем плохо. Как будто семь медведей по ушам потоптались. Не знаю почему. А сын мой очень музыкальный.

— Звучали ли дома фразы, ставшие девизом для тебя?

— Раньше я такого не помню, но в последние годы он очень часто говорил: «Доченька, никогда не опускай руки». И еще: «Пройдет». У меня была очень сложная ситуация, когда я летела сюда. Прорваться было почти невозможно: границы закрыты, с визами проблема, потом началась война. Я ехала через Финляндию со своим котом, потому что оставить его было не с кем. Меня не пропускали, потому что не было прививки. Я стояла на пункте пропуска и по-английски повторяла только одно: «Моему отцу 96 лет, я не видела его три года. Дайте мне увидеть отца». Больше я ничего сказать не могла. Потом собрались пять человек, пришел старший смены, и меня все-таки пропустили. Я добралась до Хельсинки, потом еще несколько часов ждала самолет, чтобы дальше лететь в Мюнхен, и уже просто валилась с ног. Я все время переписывалась с родителями по Скайпу, и папа написал: «Доченька, этот день пройдет. Он скоро пройдет». И действительно прошел. Я хочу сказать: не все люди с возрастом становятся мудрее. Многие становятся злее, глупее, раздражительнее. А он стал мудрым. Он ушел от своей вспыльчивости, стал очень позитивным и превратил жизненный опыт в мудрость. В последние годы все его фразы были словами опытного человека, который знает цену жизни и советует молодым не мельтешить, а спокойно делать свое дело.

— Человек, который прожил сто лет, видел, как менялся мир, просто гигантскими скачками.

— Да, мир за эти сто лет сильно изменился. Отец, мне кажется, менялся вместе со временем. Во всяком случае, за компьютер он сел, когда ему было 87 лет. Я тогда часто приезжала и подолгу жила здесь. Он очень хотел научиться, и за несколько месяцев вполне освоил компьютер. Он все время был в Скайпе, общался со всем миром, со всеми родственниками и друзьями. Многие пожилые люди говорят: «Я не хочу, новое мне некомфортно», а ему все это было интересно. Он хотел. У него не было сопротивления, и я никогда не слышала, чтобы он сказал: «Вот раньше было лучше». Никогда. Ему было интересно жить, интересно, когда происходит что-то новое.

— В этом году Александру Юрьевичу исполнилось бы 101 год. В том году он отыграл большой многочасовой концерт.

— Да, даже на концерте к его столетию он играл прекрасно. Он уже почти не видел клавиатуру, вообще почти ничего не видел, но отыграл весь концерт. Это было роскошно. Я говорила выступающим артистам, чтобы они следили за ним, потому что он не видел края сцены. Когда он шел к микрофону, был риск, что он мог оступиться. Но он все равно отыграл вслепую.

Он шел к этому концерту, он невероятно хотел дожить до ста лет. Это было его желание, он каждое утро как будто об этом договаривался со Всевышним. Я делала все, чтобы это получилось, оставалась с ним на всех репетициях. После концерта он, конечно, стал сдавать, как будто взял у организма взаймы.

Когда его не стало, я подумала, что, наверное, через год нужно было бы собрать всех и сделать концерт в его память. Возможно, соберемся с силами и сделаем это.

— Конечно. Яна, спасибо тебе за нашу встречу и беседу. У меня было чувство, что Александр Юльевич тоже был сегодня с нами.

Регина Абубакирова, Мюнхен.

Фотоархив сайта "Наш мир"